Если признать универсальные права всего лишь «западными», то за что же тогда борются иранцы, тунисцы и суданцы?

В разгар подавления венгерского восстания 1956 года Альбер Камю предупреждал французских левых, что нельзя позволить соображениям политической целесообразности ни на йоту возобладать над правдой. Западные левые, обличал Камю, которые закрывали глаза на удушение Будапешта или, того хуже, оправдывали его, «находятся в полном упадке – пленники слов, заложники собственного лексикона, способные лишь на стереотипные ответы, и постоянно теряются перед лицом правды, на которую, тем менее, любят ссылаться как на источник своих законов».

Сегодня, когда у них за плечами уже доброе столетие катастрофических промахов в суждениях, слишком многие западные прогрессисты все еще остаются в плену иллюзий того же самого «систематического релятивизма», чреватого, как и во времена Камю, ни много ни мало, как «смертью разума».

Взять хотя бы недавнее выступление историка и журналиста Стивена Кинцера против того, что он называет «правозащитным империализмом». Вытаскивая на свет излюбленное пугало псевдолиберальных левых, он утверждает, что современное правозащитное движение превратилось в «авангард новой формы империализма». Правозащитные организации Кинцер язвительно называет «проводниками теории ‘исключительности’, предполагающей наличие у Запада данного свыше права вмешиваться в любой точке земного шара».

В силу своего немалого веса на мировой арене правозащитное сообщество должно проходить проверку на соответствие собственным высоким идеалам. Например, многие, и вполне справедливо, критикуют правозащитников за то, что они нередко подвергают свободные общества, конституционно приверженные обеспечению прав граждан, более пристальному контролю, чем государства, изначально выстроенные под репрессии.

Однако критика Кинцера в адрес таких организаций, как Хьюман Райтс Вотч, носит совершенно иной характер. Облеченная в риторику утомленного жизнью прагматизма, она на самом деле пропитана фундаментальной философской враждебностью. Правозащитное сообщество, утверждает Кинцер, ошибочно «проповедует абсолютистский взгляд на права человека, пронизанный модернистскими западными идеями, которые на Западе ошибочно называют ‘универсальными’».

Хуже – вместо того чтобы сосредоточиться на «групповых правах», правозащитные империалисты фетишизируют отдельные «вторичные права», такие как свобода слова и политические свободы. (Кинцер лукаво подает их как «право создавать радикальную газету или экстремистскую политическую партию».)

Когда же дело доходит до прав человека в развивающихся странах, то для Кинцера, похоже, индивидуальные права не представляются актуальными: «Вопрос не в том, нарушает ли тот или иной лидер или режим западные стандарты прав человека. Вопрос в том, к худшему или к лучшему – в целом – меняется при этом лидере или режиме жизнь простых людей».

На первый взгляд, логика Кинцера может показаться некоторым очевидно разумной. В конце концов, кто захочет поддерживать экстремистские политические партии в ущерб экономическому развитию беднейших стран? Но здесь нужно вспомнить один бесспорный факт: в долгосрочной перспективе государства, отказывающие своим гражданам в личной свободе во имя общего процветания, чаще всего не обеспечивают последнего. (Признаков близкого экономического чуда как-то не наблюдается ни в Северной Корее, ни на Кубе, ни в Зимбабве.)

Но самую большую тревогу в позиции Кинцера вызывает ее радикальный культурный релятивизм. Фактически, речь идет о том, что некоторые люди достойны больших личных прав, чем другие. Никакого универсального стандарта нет. И как только смеют бедняки в недоразвитых и развивающихся странах рассчитывать на то, что им будет позволено высказывать свое мнение или реализовывать политические устремления? Какой эгоизм с их стороны – отрекаться от исторического пути ради таких мелочей, как репродуктивные права и религиозная свобода!

Кинцер явно осознает, что стоит на скользком пути и играет с небезопасными идеями. Возможно, именно поэтому он вынужден к каждому индивидуальному праву добавлять приставку «западное». Но как же тогда быть со всеми теми движениями, которые самостоятельно возникли в самой глубине «Востока» (что бы под этим не понималось) и которые выступают за свободу слова и собраний, гендерное равенство, права ЛГБТ и прочее? Следует ли считать правозащитными империалистами иранских «зеленых» и суданских «несогласных»? А демократически настроенных бахрейнских блогеров и киберактивистов из Туниса?

Представим себе варианты практической реализации того, что предлагает Кинцер. Следует ли активисту-правозащитнику игнорировать судьбу женщины, которую в Иране забивают камнями за супружескую измену, или журналиста, которого пытают в египетской тюрьме? («Нам очень жаль, но мы не хотели бы судить ваших угнетателей по меркам империалистических стандартов чуждой вам культуры – вот так!»)

А еще посмотрим на последствия такой формы релятивизма для левой морали, которая, по крайней мере, все еще твердо стоит на принципе, что люди, разделенные географическими, культурными и языковыми барьерами, способны к сопереживанию и выражению солидарности друг с другом.

Если изоляционистам-провинциалам из числа левых удастся убедить нас в том, что свобода предназначена только избранным – тем, кому довелось жить или родиться в определенном месте, то будет ли сердце по-прежнему биться слева?

Опубликовано на английском языке на www.guardian.co.uk

04.01.2011